Десять лет назад меня поразила его картина “Вертолётная корова”.

С тех пор и по сей день Дмитрий Молдаванов — один из современных художников, существенно влияющий на мою жизнь. Всегда хотел взять у него интервью. И — вот.

— Дима, давайте, начнём с самого начала?

— Давайте, сначала. Первую выставку мы организовали втроем – я, Олег Колбанов, с которым мы вместе учились в художественной школе, и Олег Колар. Это было в 1991 году, во время путча. Потом к нам присоединился еще один художник – Сережа Третьяков. Мы создали группу «Паровоз» и провели выставку в Одессе. В морской галерее. Это было в 1998 году.
В 2000 году галлерист Юрий Рубин и украинский атташе по культуре Посольства Украины в Литве организовали мне персональную выставку в Вильнюсе. Проходила она под эгидой украинской громады Литвы, которая взяла на себя все финансовые расходы. Это была моя персональная выставка.
В Николаеве у меня тоже была одна персональная выставка в галерее на Спасской. В феврале следующего года будет персональная выставка в зале музея им. Верещагина.

— Поговорим об идеологии?

Да, конечно, об идеологии. Я очень рано начал писать маслом. Где-то уже в классе 5-м. Работы получались очень интересные. Я сейчас смотрю эти свои детские работы, и мне они очень нравятся. Это уже тогда был своего рода примитивизм.
Потом я поступил в Одесское художественное училище. Поступить было очень сложно – 12 человек на место. Но я поступил. Там я познал азы академической школы: рисунок, живопись, композиция. Но далеко не пошел – случилось так, что меня оттуда выгнали. И я вернулся к той живописи, которую делал в детстве. На меня в детстве огромное влияние оказал художественный фильм “Здравствуйте все». Это фильм о грузинском ходожнике-примитивисте Нико Пирасманишвили. Этот фильм с детства сильно запал мне в душу.
Поэтому, наверно, я вернулся к этой живописи, стал писать так, как писал в детстве.

— Почему?

Почему? Лично я чувствую себя свободным в том, чтобы уметь писать так, как ребенок. Я восхищаюсь такими художниками, как Дюфи, – обожаю его свободу, легкость его живописи. Матиссом я, естественно, тоже восхищаюсь. Мне нравится эта детская легкость. Я в этом вижу истину. Как сказано в Библии – будьте непосредственными, как дети. Я все время иду к простоте, но это сложно, потому что я, все-таки, взрослый человек.
Это не впадание в детство, нет. Это такая философия – стать как бы легче. Легче переносить реальность, которая существует.
Но это не бегство от реальности. У меня есть очень много картин, связанных с реальностью, но они реальны по-детски. Если, например, ребенок рисует войну, все эти ужасы, взрывы. Это, все-таки, рисует ребенок, т.е. к таким тяжелым вещам он как бы относится легко. Но ребенок, к сожалению, эту свою гениальность потом теряет. Это неосмысленная гениальность. А я хочу эту гениальность вернуть.

— Может быть, ребенку не хватает умения, опыта?

— Я прошел азы академической школы, только первые шаги. У меня свой путь, свое умение. Я много работаю. Много занимаюсь живописью. И не потому, что надо набираться опыта. Это просто проявление счастья. Заниматься живописью для меня – это чувствовать себя счастливым. Человек, который любит живопись, с удовольствием смотрит на картины. А представляете, как ощущает себя художник, который создает эти картины? Хотя, конечно, бывают трудности, но результат оправдывает все.

— Что такое для Вас творческая задача?

— Для меня творческая задача – это стать самим собой, освободиться от наростов взрослости. У меня как бы своя школа, свои навыки в живописи. Если просмотреть все работы, которые я написал на протяжении жизни, у меня есть свой почерк, своя линия. Недавно я работал на реставрации Одесского Оперного театра и жил там же – в вагончике рядом. Там проходил фестиваль джаза. И открыл для себя джаз. Я делал разные наброски, рисунки и нашел язык живописи: более четкий и более свой.
На выставке вы увидите работы из этой одесской серии.

— Почему у Вас так много котов, тигров?

— Мне нравится расцветка тигров. Они у меня разноцветные. И тигры, и люди у меня бескостные – это признак примитивизма.
В детстве юные художники рисуют натюрморт или композицию по-разному. У них по-разному стоит глаз и, соответственно, рука. У одних детей люди, кувшины – все вытянутое, у других – приплюснутое. Мне хочется нарисовать страшных тигров, а они у меня не получаются страшными, они у меня добрые. Оранжевый тигр — это символ агрессии, зеленый или белый – что-то другое.
У Пиросмани картины более строгие. Сам грузинский костюм строгих цветов, поэтому у него почти нет ярких картин. Все более строгие. Цветовое решение – белый, черный, темно-синий. Открытых цветов у него практически нет. Только красный. Красного открытого цвета у него много. А мои картины более яркие. У меня очень сильное влияние Франции.
Я очень люблю немецких экспрессионистов, но ближе всего мне русский или украинский француз. Никто из нас не может быть французом: у нас нет такой легкости восприятия жизни. Но я —как русские авангардисты, футуристы.

— Ваши работы не политичны и не эротичны.

— Почему же? У меня есть и политичные работы. У меня есть две картины, посвященные «оранжевой революции». Я их покажу на выставке. И есть не то, чтобы политичные, но социальные. Я их тоже покажу на выставке.

— Есть картины, которые предназначены для дома, а есть – для залов. Картину идеологическую обыкновенный человек не покупает по сути. Он покупает что-нибудь «пожитковое».

— Зависит от того, какой это человек. Например, на стене висит просто ложь, обман. Одному человеку это приятно, он уживается с этой ложью, обманом. А другой человек купит картину настоящую, даже если она какая-то мрачная, неаккуратная, размазанная, но от нее исходит какое-то тепло. То есть он от нее берет положительную энергию.
Это обычно такие люди, которые и покупают такие картины, им уютно с ними жить.

— Ваши картины предназначены для выставочных залов, чтобы их посмотрело как можно больше людей. Это — своего рода педагогика?

— Я пишу картины как бы для истории. Это моя цель. 50% картин я пишу просто для себя, а 50% - для того, чтобы их показать людям, поделиться с ними. Это очень важно. Не для залов, а для истории. Я делю художников на реальных и нереальных. Нереальный художник – это тот, который хорошо рисует, красиво, хорошо продается. Но он ничего не оставит после себя. Как бы он и был, и как бы его и не было. В основном, это подражание другим известным художникам. Но есть художник настоящий, реальный.
Это тот, кто оставил какой-то реальный след. Может быть это большой след, а может быть это какая-то песчинка, но реальность есть.

— То есть, реальность произведения художника – это реальность личности?

— Он вложил свою личность, свое видение окружающего мира, свои переживания. Вложил свою песчинку на ступеньку восхождения к Богу.

— Так что же такое реальность искусства?

— Это – след. Это, когда художник ложит камень на камень. Он что-то свое реально оставил. Это не обязательно какая-то новая манера. Я купил недавно книгу знаменитого искусствоведа Германа. У него есть такой термин, он считает, что модернизм или сюрреализм, или футуризм, или абстракция — всё это тоже реализм. Я с ним полностью согласен. А вот то искусство, которые мы для себя считали реализмом, надо называть «жизнеподобие». Реализм – это не то, что мы видим. Это то, что мы переживаем, о чем думаем. Это ведь тоже реальность. Она существует. Наша мысль ведь существует.
То же самое картины. В картине есть мысль. Если она поражает, удивляет или восхищает, или убивает, то она и есть реальность. А если она просто висит на стене, то это уже часть стены. Если человек к ней безразличен, это просто орнамент. Как бы она и есть, и как бы ее и нет. К сожалению есть много картин, написанных в духе как бы модернизма, но они так замазаны, что получается обыкновенная декорация стены.

— Как вы с этой точки зрения оцениваете «квадраты» Малевича?

— Как раз это — отличная вещь. У Дюшана есть «Сушилка для бутылок». Это просто такая обыкновенная железная штучка. Но, это – мысль. Это реальность. Человек высказал свою мысль. Это и есть настоящая картина. Ты на нее не просто смотришь. Ты ее помнишь, думаешь о ней. Это парадокс, но человеку может не понравиться какая-то картина в выставочном зале, но он о ней думает, вспоминает ее и осознает, что эта картина – классика. Она ему запала в душу.
И не важно, сколько стоит картина. Она должна «взять за живое».
А время все расставит по своим местам.

«Молдаванов» М. Скалицкий. Имена.